+79618356541
 order@dagdiplom.ru
Дипломные работы
от 6000 рублей от 6 дней
Контрольные работы
от 300 рублей от 2 дней
Курсовые работы
от 1200 рублей от 3 дней
Магистерские дисс.
Индивидуальная стоимость и сроки
Отчеты по практике
от 1000 рублей от 1 дня
Рефераты
от 400 рублей от 1 дня
дошкольная подготовка в махачкале, подготовка к егэ в махачкале, репетитор в махачкале

База готовых уникальных дипломных и курсовых



Бахтин и герменевтика. 2011

Значимость герменевтической проблематики в настоящее время определяется усилением интереса к связанным с нею проблемам истолкования, интерпретации и понимания в политике, праве, искусстве, религии и любой коммуникативной деятельности. Возникновение философской теории интерпретации мира, развитие наук о сознании, душе и духе, а также проблема переосмысления природы самого философского знания, безусловно, актуализирует герменевтическую проблематику. К одному из главных достижений современной герменевтики относится не только онтологизация понимания и определение статуса особой понимания, герменевтической логики, но и открытие предструктуры осуществленное в философии М. Хайдеггера и предложенное М.М. Бахтиным как то понятие, которое сегодня можно назвать "виртуальным диалогом".
Существенный вклад в осмысление проблемы понимания и тем самым в развитие философской герменевтики в начале XX в. внес русский философ М.М. Бахтин. Поэтому важным аргументом в пользу актуальности данного исследования является давно назревшая необходимость в целостной интерпретации герменевтических идей М.М. Бахтина. Его труды получили мировое признание, а методология современных гуманитарных наук во многом обусловлена влиянием его идей. В научном познании широко используются в трактовке М.М. Бахтина такие понятия, как «диалог», «полифония», «бытие - событие», «архитектоника», «участное сознание», «вненаходимость» и др. Однако на сегодняшний день ситуация, связанная с осмыслением творческого наследия М.М. Бахтина, представляется весьма неоднозначной.
Существует широкий спектр различных оценок его творчества. В них Бахтин предстает то персоналистом, то адептом «вульгарного марксизма», то христианским мыслителем, то философом западной ориентации, то классиком русской мысли, то постмодернистом, то абсолютным релятивистом, то глашатаем трансцендентных ценностей. Но заметим, что тематическое поле проблем, разрабатываемых философом, - проблема понимания, диалогичность, текст, язык, специфика гуманитарных наук, эстетика как онтология красоты -находится в эпицентре развития современной мировой философии, в русле известной философской традиции «наук о духе», которую представляют такие мыслители, как Ф. Шлейермахер, В. Дильтей, М. Хайдеггер и Г.-Г. Гадамер. Творчество М.М. Бахтина не является простым продолжением и только развитием данной традиции, в нем содержатся и оригинальные, самобытные идеи и положения. Мы полагаем, что М.М. Бахтину удалось создать свой вариант философской герменевтики, хотя он и находится в незавершенном виде и содержится в фрагментарном по преимуществу наследии мыслителя. Поэтому важной сегодня является исследовательская работа, направленная на реконструкцию целостности содержательного своеобразия герменевтической концепции М.М. Бахтина и выявление ее познавательного потенциала.
Необходимость данного диссертационного исследования вызвана также тем, что отсутствуют научные труды, раскрывающие содержательную специфику герменевтической концепции М.М. Бахтина, состоящую в ее эстетическом характере.
Онтологизируя языковую проблематику герменевтики, оба философа способствуют превращению герменевтики в учение о бытии, закрепляя тем самым ее философский статус, интерпретируя вопрос о смысле существования как равносильный вопросу о смысле познанного, где понимание затрагивает всегда личный момент познающего и понимающего субъекта, выступает первоначальной формой человеческой жизни, а не только методологической операцией. Если "диалог" и "коммуникация" у М. Хайдеггера касаются непосредственного феномена "понимания", то путь М.М. Бахтина предстает как переход от идеи диалога к проблеме понимания текста.
Герменевтика Бахтина отличается от сходных европейских концепций своей человечностью: понимание имеет целью не нахождение «общего языка», а постижение живой личности». Понятие «большого времени» у Бахтина является выражением постисторической в конечном счете позиции понимания: Литературное явление обретает свой подлинный смысл только в пространстве целой традиции. Иначе: всякое исследование конкретного произведения (творчества) должно одновременно стать пониманием традиции в целом, но как бы в аспекте данного произведения, творчества какого-либо автора и т.п. - например, как мир Лермонтова.
Последовательное продумывание стратегии Бахтина приводит к мысли о «воскрешении» автора в процессе познавательного диалога. Эта часть работы представляет собой своеобразную концепцию филологического исследования, в самом общем виде сформулированную в названии главного теоретического раздела: «Трагедия европейской традиции и сё «мистериальный» смысл: «смерть» и «воскрешение» автора». Смысл концепции обнаруживается посредством аналитического рассмотрения важнейших с этой точки зрения литературных и философско-эстетических произведений. Выбор этих, а не иных, культурологических источников в работе специально не обосновывается и не нуждается, на наш взгляд, в таком обосновании, т.к. исследование не претендует на полноту описания самой проблематики пространственности/телесности, связанной с единством творца и Творения, но главным образом обнаруживает её как тенденцию понимания искусства в европейской традиции с помощью соответствующих её достижений; авторитетность же философских и теоретико-литературных источников, которые используются в настоящей работе, очевидна. Важнейшей особенностью работы является конкретно-аналитическое описание пространства культуры: не извлечение неких итоговых идей и оперирование ими, а анализ литературно-критических текстов в их противоречивом самосознании. Например, сказать, что Элиот был платоником и оценивать с этой точки зрения все его взгляды - значит весьма приблизительно понимать позицию критика; качество платонизма Элиота можно понять в рассмотрении того, как обнаруживает себя этот платонизм.
Основная феноменологическая установка понимания литературы связана с представлением о литературном произведении не как о заданном «содержании», которое следует «раскрыть»: произведение дано нам в виде ряда явлений-смыслов, возникших и сформулированных при некоторых установках мышления и условиях понимания. Т.е. литературное произведение мы можем понимать с точки зрения, например, марксизма, фрейдизма, экзистенциализма, феминизма и т.п. Рассматриваемые таким образом феномены действительны, существенны, и ни один из них не является основным, содержащим безусловно главный смысл произведения (творчества) или исчерпывающим возможности смыслообразования. Главная задача филологического исследования - обнаружение смысла произведения искусства с помощью непротиворечивого сочетания разных исследовательских практик. Тогда результатом постижения будет не вывод-формула, но постоянное расширение пространства осуществления смысла литературы, в котором «воскрешается» автор и впервые рождается критик - человек культуры, характеризующийся в первую очередь своими познавательными устремлениями и возможностями.
Особенностью исследования является его понятийный аппарат. «Художество», «пространство», «телесность», «интеллектуальное переживание», «мир», «идиориторика», «поэтическая личность», «литературная позиция», «постромантизм» и некоторые другие теоретико-литературные понятия обнаруживают свое терминологическое Значение в процессе их практического использования, смыслового развёртывания. При этом другие варианты их возможной актуализации не обсуждаются. Понимание литературы в данном случае определяется движением понятий, своеобразным перетеканием, мерцанием истины поэтического - так очерчивается теоретическое пространство осуществления смысла. Основные понятия, как показывает исследование, составляют диалектические «триады»: «телесность - пространство - поэтика», «тематика - поэтика - идиориторика», «творчество - идиориторика - литературная позиция». Система соотносительных понятий служит опорой понимания художества - как процесса и результата деятельности творца-художника.
Теоретические понятия являются в большей степени средством, чем целью настоящего исследования, тогда как их специальная разработка нередко уводит в метафизическую пустоту теоретизирования. Между тем цель понимания - ткачество смысла; очерчивание пространства литературы (куль¬туры), обнаружение в нем нашего сегодняшнего места. Теоретические понятия удерживают логику связной речи - составляют остов смысла, открывают возможность понимания. Важно отдавать себе отчет в том, что вводимые и частично обосновываемые понятия сами по себе для настоящей работы не имеют первостепенного значения, так сказать, «абсолютного смысла». Т.е. смысл исследования заключается не в том, чтобы их обосновать и добавить к уже существующим терминологическим «окаменелостям», а в том, чтобы использовать их для описания-понимания художественно-эстетической проблемы. Т.о. совершается индивидуальное филологическое усилие - способ самоопределения исследователя. Это форма существования гуманитарно-филологического знания, форма осуществления культуры. Это сотворение мира (пространства) литературы, в котором оказывается возможен филолог с его стремлением понять, что такое литература, чем ей быть в жизни Человека культуры. Нужно следить за логикой развития понятий, их сменой, как за движением морских волн, которые, повинуясь прибрежным течениям, выносят на сушу предметы с терпящего бедствие дредноута.
Среди трудов этого крупнейшего русского мыслителя-гуманитария советского периода книга «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса» (закончена в 1940 г., увидела свет в 1965 г.). Сделавшая эпоху в культурологии концепцией карнавальности, она претендует на создание истории смеха и содержит страницы с описанием образного мышления эпохи Рабле. Но влияние Бахтина на историческую психологию не ограничивается частными, хотя и очень важными вкладами в изучение народной смеховой ментальности. Его основное влияние - методологическое.
Бахтин принадлежит к индивидуализирующей линии гуманитарного познания. В ранней неоконченной работе (опубликована в 1986 г. под названием «К философии поступка») он попытался создать собственную философию, близкую феноменологии и экзистенциализму. Как и Дильтей, он резко критикует абстрактный теоретизм науки, оставляющей без внимания жизнь конкретного человека. Общий закон науки отменяет ответственность личности перед бытием. «Поскольку мы вошли в него (научный закон. - В.Ш.), т.е. совершили акт отвлечения, мы уже во власти его автономной закономерности, точнее, нас просто нет в нем - как индивидуально ответственно активных» [Бахтин, 19860, с. 86].
В противовес растворяющей индивидуальность силе генерализующей науки Бахтин создавал учение о едином и единственном поступке, ответственном перед бытием. «...Все в этом мире приобретает значение, смысл и ценность лишь в соотнесении с человеком, как человеческое. Все возможное бытие и весь возможный смысл располагаются вокруг человека как центра и единственной ценности...» [Бахтин, 1986, с. 509].
Бытие, которое описывает Бахтин, - это, разумеется, не физическая Вселенная, а некоторое представление ценностного мира культуры. Архитектоника, выстраиваемая поступком, в отличие от «структуры» и «систем» уникальна. «Этот мир дан мне с моего единственного места - как конкретный и единственный. Для моего участного поступающего сознания - он, как архитектоническое целое, расположен вокруг меня как единственного центра исхождения моего поступка: он находится мною, поскольку я исхожу из себя в моем поступке-видении, поступке-мысли, поступке-деле. В соотнесении с моим единственным местом активного исхождения в мире все мыслимые пространственные и временные отношения приобретают ценностный центр, слагаются вокруг него в некоторое устойчивое архитектоническое целое - возможное единство становится действительной единственностью» [Бахтин, там же, с. 511].
Можно заметить некоторую двусмысленность, нави-саьшую над ранним замыслом Бахтина. О ней знала европейская мысль, со времен позднего средневековья задававшаяся вопросом: что можно извлечь из понятия индивидуального, кроме самого понятия? Чтобы не впасть в теоретизм, Бахтин должен был указать реальность, в которой разворачивает свои ответственные действия индивидуальное сознание. Такой реальностью оказалась художественная культура. В переходе от философии бытия-события к филолого-культурологической феноменологии эстетического сознания есть внутренняя логика. «Искусство для Бахтина было остановленным миром-событием, к которому можно было неоднократно возвращаться, в то время как реальный мир-событие оказывается постоянно изменяющимся и трудно схватывается в размышлении. Но, начав анализировать мир эстетического видения как модель мира-события, Бахтин довольно быстро переходит к анализу самого мира эстетического видения, художественного мира, создаваемого художником, где его первоначальная философская установка (мир-событие) становится уже не предметом отнесения результатов исследования к модели, а общим методологическим средством понимания эстетического художественного мира» [Конев, 1994, с. 22-23].
Возможно, что в замене философии на литературоведение сказались и национальная привязанность к художественному слову, и судьба гуманитария в сталинской России, где эстетические штудии давали прибежище независимым мыслителям. Как бы то ни было, Бахтин выступает создателем своеобразной версии герменевтического понимания - диалогизма («диалогического воображения» в одной из версий западных переводов Бахтина).
В «Творчестве Франсуа Рабле...» Бахтин полемизирует с основополагающей работой по исторической психологии - книгой Л. Февра «Проблема неверия в XVI в. Религия Рабле» (см. о ней дальше). Он упрекает французского историка в академической дистанции по отношению к средневеково-ренессансному смеху. Уважаемый профессор не слышит, как хохочет на площади этот люд. «Он слышит раблезианский смех ушами человека XX века, а не так, как его слышали люди 1532 года. Поэтому ему и не удалось прочитать «Пантагрюэля» их глазами как раз в самом главном, в самом существенном для этой книги» [Бахтин, 1990, с. 147-148].
Самому Бахтину удалось, поскольку он опирался на диалогизм - доктрину «выразительного и говорящего бытия» и приемы наделения текста качествами собеседу-ющего голоса. Это не значит, что он прослушивал литературную вещь как пластинку (хотя главу о площадных криках, пожалуй, не напишешь без акустических впечатлений). Бахтин выбирал самых «озвученных» авторов мировой литературы. Д^ книги о Рабле были «Проблемы поэтики Достоевского». Здесь Бахтин открыл полифонический роман, написанный наподобие партитуры, с персонажами, самостоятельный голос которых подвластен авторской воле.
Следует отметить две особенности гуманитарного метода Бахтина, стоящие особняком по отношению к приемам понимания других авторов. Во-первых, Бахтин-философ наделял голос бытийной самостоятельностью, не допуская его перехода в иные качества, структуры, диалектические синтезы, т.е. пропадания в монологическом, субъект-объектьом знании. Во-вторых, будучи литературоведом, он-разрабатывал теорию речевых жанров - способов культурно-лингвистического опосредования человеческих высказываний. По своему полифоническому потенциалу, способности вмещать различные голоса, жанры неравнозначны. Вот эпос. Герои его повествуют из прошлого, каждый со своей, строго определенной партией. Эпопея - абсолютно готовый, даже закостеневший, одномерный и однонаправленный жанр.
Диалогизм Бахтина - это, разумеется, не прослушивание документов прошлого с помощью внутреннего слуха, а доктрина голосового строения мира, которая особым образом ориентирует историко-литературоведческий анализ. Она (доктрина) позволяет выделять в жанрово однородном тексте компоненты-голоса книжно-письменной чувственности. «Звучат» не только персонажи, но и слова, названия вещей. Вот, например, она из бесчисленных номинаций Рабле: номенклатура рыб в IV книге («Гаргантюа и Пантагрюэль»). Рабле приводит 60 названий. Откуда он их взял? Не из ихтиологической систематики - такой еще нет. Обо всех этих барбунах, пласкушах, морских ангелах, морских собаках, бешенках, морских курочках писатель мог слышать разве что от рыбаков. Еще одна особенность наименований: это, строго говоря, еще не названия рыб (такие появятся в книжном контексте), а клички, прозвища, почти собственные имена разных местных обитателей вод. Столь же легко обретают интонационный облик и начинают «голосить» у Рабле названия растений, блюд, членов тела, предметов обихода, оружия и т.д., а уж имена в романе - это сплошь клички. Громадное количество лексики - «девственные слова», впервые входящие в книжно-письменный контекст из устной речи. Граница между нарицательными и собственными именами ослаблена. «И те, и другие стремятся к одной общей точке - к хвалебно-бранному прозвищу» [Бахтин, 1990, с. 507).
Бахтин описывает возникновение современного романа из материала устного слова, а в психологическом плане - переход образного мышления в абстрактное. Но, в отличие от Февра и других исторических психологов, он не наделяет раннюю стадию процесса преимуществом перед более поздней, абстрактной. Рабле и стоящий за ним Бахтин испытывают мало восторга перед прогрессивными деяниями государства. Последнее слово - за народом, а его нельзя подкупить ограниченной мерой прогрессивности и правды. Он судит sub speciae vitae своей бессмертной двутелесности, состоящей из рождений и смертей. Понять эту анимизированную телесность - не значит снизойти к ней, скорее, наоборот. Голоса полифонически устроенного мира неслиянны, и уловить звучание - обнаружить индивидуальность. Дальше начинается диалог. Что он даст - неизвестно. Гуманитарная наука может открыть массу интересного о происхождении, социальной обусловленности, лингвистическом строении, языковой материи диалога, ибо ее предмет - выразительное и говорящее бытие. Но по сути ничего нового добавить к тому, что знали великие художники о человеческом существовании, она не может. А суть этого существования в следующем: «Быть - значит общаться диалогически. Когда диалог кончается, все кончается. ...Все средство - диалог цель. Один голос ничего не кончает и ничего не разрешает. Два голоса - минимум жизни, минимум бытия» [Бахтин, 1972, с. 434].


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1.    Бонецкая Н.К. Бахтин и идеи герменевтики // Бахтин как философ. М., 1992.
2.    Габитова P.M. «Универсальная» герменевтика Фридриха Шлейермахера.
3.    Гадамер Г.-Г. Истина и метод: Основы философской герменевтики: Пер. с нем. / Общ. ред. и вступ. ст. Б.Н.Бессонова. М., 1988.
4.    Герменевтика: история и современность. Критические очерки: Сб. ст./ Редкол. Бессонов Б.М. и др. М., 1985.
5.    Ивин А.А, Фурманова О.В. Философская герменевтика и проблема научного знания // Философские науки. 1984, № 5. С. 66-73.
6.    Кузнецов В.Г. Герменевтика и гуманитарное познание. М., 1991.
7.    Кузнецов В.Г. Герменевтика и ее путь от конкретной методики до философского направления // Логос. 2000, №5. С 47.
8.    Лекции и выступления М.М. Бахтина 1924-1925 гг. в записях
9.    Чистилина И.А. Познавательный потенциал идеи диалогичности понимания в герменевтике М.М. Бахтина // Философские вопросы естественных, технических и гуманитарных наук: Сб ст Междунар. науч. конф.: в 2 т. / Под ред. Е. В. Дегтярева. Магнитогорск, 2006. Т. 1. С. 320-327.
10.    Чистилина И.А. Эстетическая герменевтика М.М. Бахтина // Проблема понимания и языка в современной социокультурной ситуации: Матер, межвуз. науч-практ. конф. Краснодар, 2003. С. 33-34.
11.    Чистилина И.А. Эстетический характер герменевтической концепции М.М. Бахтина // СинтеЗ. - №. 10 (Краснодар), 2006. С.
 
Абдурахманов Магомед Паранг. 2011

В этом году исполнился 121 год со дня рождения незаурядного человека  - Магомеда Абдурахманова из Тинди, строителя дорог и канатных мостов. Он построил за свою долгую жизнь 5 мостов через Андийское Койсу, 12 мостов через речку Кила, 10 км автомобильных и 36 км пешеходных дорог.  Дагестан всегда славился не только многообразием художественных и культурных традиций, но и неординарными людьми, праведниками, одаренными чистой, божественной энергией. Вписал свое доброе имя в историю Дагестана и этот простой житель высокогорного с.Тинди.
Больших торжеств в честь дня рождения этой удивительной личности в истории Цумадинского района, да и Дагестана, ни в родном селе, ни в районе не проводят. Однако память о нем, о его делах жива и будет жить в народе вечно. За свои добрые и бескорыстные дела на благо родного района Абдурахманов еще при жизни получил звание Заслуженного строителя ДАССР, стал кавалером Ордена Ленина. Он завершал свой жизненный путь, став всеми уважаемым мудрецом и праведником. Магомед умер в 1980 году в возрасте 91 года.
В родном ауле помнят его как скромного, гостеприимного человека, почти идеала тихого праведника. А сегодня он чаще напоминает о себе плодами своей деятельности - до сих пор функционирующими дорогами и висячими мостами через бурную реку Андийское  Койсу, ее притоки.
По дороге в Тинди на вертикальной стене скалы до сих пор остался акведук, который он построил для орошения своего террасного абрикосового сада. Строение Паранг Магомеда, так его прозвали в народе, не перестает удивлять в наш век систем капельного орошения.
Свое прозвище «Паранг» Магомед получил в честь  французских строителей, которые занимались строительством дорог и мостов в горных районах. «В аварском языке букву «Ф» заменяют на «П» при произношении, вот и получается «Паранг». Так и прицепилось к Магомеду это необычное прозвище», - рассказывает корреспонденту РИА «Дагестан» руководитель независимого информационного портала Цумада.ру Гусен Халиллулаев. Он собрал и разместил на сайте автобиографические данные, воспоминания, публикации о Магомеде Абдурахманове и уникальные фотографии.
«Что бы принять эту версию, нужно все-таки разобраться, что строили французы в Дагестане? Почему так известны французские строители среди населения Андийского округа? На эти свои вопросы  Халиллулаев нашел ответы в статье Ахмеда Рамазанова « Каменный мешок? Нет, самобытный край». Вот цитата из статьи: «…французские предприниматели, добывавшие серную руду из Кхиутского месторождения в Андийском округе в 1862-1888 годах. В серодобыче французская компания использовала новые технологии, в том числе калькоронный способ….
Таким образом, дагестано-французские взаимоотношения говорят о том, что Дагестан не являлся изолированным «каменным мешком». Он находился в эпицентре исторических событий, которые влияли на ситуацию во всем мире. Более того, французы стали проживать в Дагестане. По официальным данным, за 1914 г. в Хасавюртовском округе обосновалось 28 французов».
Позже эти месторождения серы были исследованы академиком Г.В. Абих. Более 20 лет своей жизни он посвятил изучению полезных ископаемых в Дагестане.
Добычу серы в Андийском округе французы прекратили примерно за год до рождения Паранг Магомеда, таким образом, версия происхождения второго имени Магомеда – Паранг находит свое подтверждение.
Про жизнь этого удивительного человека был снят документальный фильм.  По одной из версии автором этого фильма является поэт Роберт Рождественский.  
В 1974 году в газете «Известия» из-под пера спецкора Али Казиханова вышла статья «Легенда о Паранге».
Автор в ней рассказывает о том, что свой первый мост Паранг построил, когда ему было лет 15-16.
Мы приводим некоторые выдержки из его статьи. «Восемьдесят девять метров - длина моста через Андийское Койсу. Мост, чуть прогнувшись, висит над бешено мчащейся водой, сквозь щели досок виднеется беснующаяся река. Тросы, как гигантские змеи, обмотали каменные глыбы опор. Этот мост – «исторический». По нему в Тинди проехал первый автомобиль. Вот как это было. Подъехав к мосту, шофер Магомед Гаджимурадов увидел Паранга.
- Проскочу или нет? - спросил шофер. - Спор тут, понимаешь ли… -
- Езжай, - махнул рукой старик.
На бешеной скорости машина рванула по мосту... Потом на том берегу вспотевший водитель от радости танцевал лезгинку. Первый автомобиль в ауле Тинди встретили как чудо. Водителю подарили молочного барана. А Паранг... Он был счастлив своим трудом…
Жители района только и знают его как Паранга. Когда-то в горах дороги делали только французы. Их называли «франками». Но в  аварском языке нет звука «ф», поэтому и получается «паранг». И Магомеда Абдурахманова приравняли к этим самым лучшим (так казалось тогда горцам) в мире строителям. Говорят, Паранг во многом похож на отца: строителя, бессеребреника, «чудака».
Отец его, Абдурахман, брал сына с собой поработать в саду, который он возвел и который раскинулся на десяти гектарах. Молча работали. Приходили люди, угощались фруктами, спрашивали, чей это сад. Абдурахман отвечал: «Джамаата». Ни один житель долины реки Килы не мог, проходя мимо дома Абдурахмана, не попробовать его мёда. Уходя, они сначала пробовали платить за него, но Абдурахман не брал: «Деньги мне не нужны. А мед пчелы еще принесут». Сейчас Паранг продолжает начатое отцом дело. По всей долине реки Килы разбросаны сады, посаженные и выращенные Парангом. Подсчитали, что только в одном его саду около 2000 деревьев, столько же посажено им и вдоль Килы и у своей сакли.
Вся жизнь в трудах и заботах. Спроси у Паранга, зачем ему все эти хлопоты, подчас и мучительные, - не ответит. Может, привык он к работе? Может, выполняет волю отца - приносить людям добро? А может, память и долг перед погибшими на полях Великой Отечественной войны молодыми односельчанами заставляют его грудиться не покладая рук?
Слава о Паранге идет по всему Дагестану. Находятся и такие, что недоверчиво восклицают:  «Как, работать всю жизнь, не получая материальной выгоды! Может ли быть?»
Выгода есть у Паранга - молчаливая благодарность горцев. В этом понимает он смысл жизни».
Единственным видом заработка Магомеда был виноградный сад и пасека. Не за материальными благами мира гнался этот уникальный человек, а своими добрыми деяниями на родной земли готовил себя к переходу в мир иной без грехов, которые мешали бы войти в обитель рая, куда мы и стремимся, живя на земле.
 
Definite type of word formations in modern English. 2011

Many linguists agree over the fact that the subject of word-formation has not until recently received very much attention from descriptive grammarians of English, or from scholars working in the field of general linguistics. As a collection of different processes (compounding, affixation, conversion, backformation, etc.) about which, as a group, it is difficult to make general statements, word-formation usually makes a brief appearance in one or two chapters of a grammar. Valerie Adams emphasizes two main reasons why the subject has not been attractive to linguists: its connections with the non-linguistic world of things and ideas, for which words provide the names, and its equivocal position as between descriptive and historical studies. A few brief remarks, which necessarily present a much over-simplified picture, on the course which linguistics has taken in the last hundred years will make this easier.
The available linguistic literature on the subject cites various types and ways of forming words. Earlier books, articles and monographs on word-formation and vocabulary growth in general used to mention morphological, syntactic and lexico-semantic types of word-formation. At present the classifications of the types of word-formation do not, as a rule, include lexico-semantic word-building. Of interest is the classification of word-formation means based on the number of motivating bases which many scholars follow.
A distinction is made between two large classes of word-building means: to Class I belong the means of building words having one motivating base (e.g. the noun doer is composed of the base do- and the suffix -er), which Class II includes the means of building words containing more than one motivating base. They are all based on compounding (e.g. compounds letter-opener, e-mail, looking-glass).
Most linguists in special chapters and manuals devoted to English word-formation consider as the chief processes of English word-formation affixation, conversion and compounding.
Apart from these, there is a number of minor ways of forming words such as back-formation, sound interchange, distinctive stress, onomatopoeia, blending, clipping, acronymy.
Some of the ways of forming words in present-day English can be restored to for the creation of new words whenever the occasion demands – these are called productive ways of forming words, other ways of forming words cannot now produce new words, and these are commonly termed non-productive or unproductive.
R. S. Ginzburg gives the example of affixation having been a productive way of forming new words ever since the Old English period; on the other hand, sound-interchange must have been at one time a word-building means but in Modern English (as we have mentioned above) its function is actually only to distinguish between different classes and forms of words.
It follows that productivity of word-building ways, individual derivational patterns and derivational affixes is understood as their ability of making new words which all who speak English find no difficulty in understanding, in particular their ability to create what are called occasional words or nonce-words (e.g. lungful (of smoke), Dickensish (office), collarless (appearance)).
The term suggests that a speaker coins such words when he needs them; if on another occasion the same word is needed again, he coins it afresh. Nonce-words are built from familiar language material after familiar patterns. Dictionaries, as a rule, do not list occasional words.
The delimitation between productive and non-productive ways and means of word-formation as stated above is not, however, accepted by all linguists without reserve. Some linguists consider it necessary to define the term productivity of a word-building means more accurately. They hold the view that productive ways and means of word-formation are only those that can be used for the formation of an unlimited number of new words in the modern language, i.e. such means that “know no bounds” and easily form occasional words. This divergence of opinion is responsible for the difference in the lists of derivational affixes considered productive in various books on English lexicology.
Nevertheless, recent investigations seem to prove that productivity of derivational means is relative in many respects. Moreover there are no absolutely productive means; derivational patterns and derivational affixes possess different degrees of productivity. Therefore it is important that conditions favouring productivity and the degree if productivity of a particular pattern or affix should be established. All derivational patterns experience both structural and semantic constraints. The fewer are the constraints, the higher is the degree of productivity, the greater is the number of new words built on it.
The two general constraints imposed on all derivational patterns are: the part of speech in which the pattern functions and the meaning attached to it which conveys the regular semantic correlation between the two classes of words. It follows that each part of speech is characterized by a set of productive derivational patterns peculiar to it. Three degrees of productivity are distinguished for derivational patterns and individual derivational affixes: (1) highly productive, (2) productive or semi-productive and (3) non-productive.
R. S. Ginzburg says that productivity of derivational patterns and affixes should not be identified with the frequency of occurrence in speech, although there may be some interrelation between then. Frequency of occurrence is characterized by the fact that a great number of words containing a given derivational affix are often used in speech, in particular in various texts. Productivity is characterized by the ability of a given suffix to make new words.
In linguistic literature there is another interpretation of derivational productivity based on a quantitative approach. A derivational pattern or a derivational affix are qualified as productive provided there are in the word-stock dozens and hundreds of derived words built on the pattern or with the help of the suffix in question.
Thus interpreted, derivational productivity is distinguished from word-formation activity by which is meant the ability of an affix to produce new words, in particular occasional words or nonce-words.
For instance, the agent suffix –er is to be qualified both as a productive and as an active suffix: on the one hand, the English word-stock possesses hundreds of nouns containing this suffix (e.g. writer, reaper, lover, runner, etc.), on the other hand, the suffix –er in the pattern v + –er à N is freely used to coin an unlimited number of nonce-words denoting active agents (e.g. interrupter, respecter, laugher, breakfaster, etc.).
The adjective suffix –ful is described as a productive but not as an active one, for there are hundreds of adjectives with this suffix (e.g. beautiful, hopeful, useful, etc.), but no new words seem to be built with its help.
For obvious reasons, the noun-suffix –th in terms of this approach is to be regarded both as a non-productive and a non-active one.
 
Chronological successin of the process of borrowing words and expressions from Latin Scandinavian dialects French. 2011

Latin borrowings
Latin, being the language of the Roman Empire, had already influenced the language of the Germanic tribes even before they set foot in Britain. Latin loanwords reflected the superior material culture of the Roman Empire, which had spread across Europe: street, wall, candle, chalk, inch, pound, port, camp.
Latin was also the language of Christianity, and St Augustine arrived in Britain in AD 597 to christianise the nation. Terms in religion were borrowed:   pope, bishop, monk, nun, cleric, demon, disciple, mass, priest, shrine. Christianity also brought with it learning: circul, not (note), paper, scol (school), epistol.
Many Latin borrowings came in in the early MnE period. Sometimes, it is difficult to say whether the loan-words were direct borrowings from Latin or had come in through French (because, after all, Latin was also the language of learning among the French).
One great motivation for the borrowings was the change in social order, where scientific and philosophical empiricism was beginning to be valued. Many of the new words are academic in nature therefore: affidavit, apparatus, caveat, corpuscle, compendium, equilibrium, equinox, formula, inertia, incubate, momentum, molecule, pendulum, premium, stimulus, subtract, vaccinate, vacuum. This resulted in the distinction between learned and popular vocabulary in English.
Among words of Romanic origin borrowed from Latin during the period when the British Isles were a part of the Roman Empire, there are such words as: street, port, wall etc. Many Latin and Greek words came into English during the Adoption of Christianity in the 6-th century. At this time the Latin alphabet was borrowed which ousted the Runic alphabet. These borrowings are usually called classical borrowings.  Here belong Latin words: alter, cross, dean, and Greek words: church, angel, devil, anthem.
Latin and Greek borrowings appeared in English during the Middle English period due to the Great Revival of Learning. These are mostly scientific words because Latin was the language of science at the time. These words were not used as frequently as the words of the Old English period, therefore some of them were partly assimilated grammatically, e.g. formula - formulae. Here also belong such words as: memorandum, minimum, maximum, veto etc.
Classical borrowings continue to appear in Modern English as well. Mostly they are words formed with the help of Latin and Greek morphemes. There are quite a lot of them in medicine (appendicitis, aspirin), in chemistry (acid, valency, alkali), in technique (engine, antenna, biplane, airdrome), in politics (socialism, militarism), names of sciences (zoology, physics). In philology most of terms are of Greek origin (homonym, archaism, lexicography).
French borrowings
The largest group of borrowings are French borrowings. Most of them came into English during the Norman Conquest. French influenced not only the vocabulary of English but also it’s spelling, because French scribes wrote documents as the local population was mainly illiterate, and the ruling class was French. Runic letters remaining in English after the Latin alphabet was borrowed were substituted by Latin letters and combinations of letters, e.g. «v» was introduced for the voiced consonant /v/ instead of «f» in the intervocal position /lufian - love/, the digraph «ch» was introduced to denote the sound /ch/ instead of the letter «c» / chest/ before front vowels where it had been palatalized, the digraph «sh» was introduced instead of the combination «sc» to denote the sound /sh/ /ship/, the digraph «th» was introduced instead of the Runic letters  «0» and «   »  /this, thing/, the letter «y» was introduced instead of the Runic letter «3» to denote the sound /j/ /yet/,  the digraph «qu» substituted the combination «cw» to denote the combination of sounds /kw/ /queen/, the digraph «ou» was introduced to denote the sound /u:/ /house/ (The sound /u:/ was later on diphthongized and is pronounced /au/ in native words and fully assimilated borrowings). As it was difficult for French scribes to copy English texts they substituted the letter «u» before «v», «m», «n» and the digraph «th» by the letter «o» to escape the combination of many vertical lines /«sunu» - «son», luvu» - «love»/.
There are the following semantic groups of French borrowings:
a) words relating to government : administer, empire, state, government;
b) words relating to military affairs: army, war, banner, soldier, battle;
c) words relating to jury: advocate, petition, inquest, sentence, barrister;
d) words relating to fashion: luxury, coat, collar, lace, pleat, embroidery;
e) words relating to jewelry: topaz, emerald, ruby, pearl ;
f) words relating to food and cooking: lunch, dinner, appetite, to roast, to stew.
Words were borrowed from French into English after 1650, mainly through French literature, but they were not as numerous and many of them are not completely assimilated. There are the following semantic groups of these borrowings:
a) words relating to literature and music: belle-lettres, conservatorie, brochure, nuance, piruette, vaudeville;
b) words relating to military affairs: corps, echelon, fuselage, manouvre;
c) words relating to buildings and furniture: entresol, chateau, bureau;
d) words relating to food and cooking: ragout, cuisine.
Scandinavian dialects borrowings
There are over 1,500 Scandinavian place names in England, mainly in Yorkshire and Lincolnshire (within the former boundaries of the Danelaw): over 600 end in -by, the Scandinavian word for "farm" or "town"--for example Grimsby, Naseby, and Whitby; many others end in -thorpe ("village"), -thwaite ("clearing"), and -toft ("homestead")
The distribution of family names showing Scandinavian influence is still, as an analysis of names ending in -son reveals, concentrated in the north and east, corresponding to areas of former Viking settlement. Early medieval records indicate that over 60% of personal names in Yorkshire and North Lincolnshire showed Scandinavian influence.

Usually the primary meaning of a borrowed word was a retained throughout its history, but sometimes it becomes a secondary meaning. Thus the Scandinavian borrowings wing, root, take and many others have retained their primary meanings to the present day.
Sometimes change of meaning is the result of associating borrowed words with familiar words which somewhat resemble them in sound but which are not at all related. This process, which is termed folk etymology, often changes the form of the word in whole or in part, so as to bring it nearer to the word or words with which it is thought to be connected, e. g. the French sur (o) under had the meaning of «overflow». In English r (o) under was associated by mistake with round - думалок and the verb was interpreted as meaning `encclose on all sides, encircle' Folle - etimologization is a slow process; people first attempt to give the foreign borrowing its foreign premonition, but gradually popular use involves a new pronunciation and spelling.
Another phenomenon which must also receive special attention is the formation of derivatives from borrowed words. New derivatives are usually formed with the help of productive affixes, often of Anglo-Saxon origin.
The role of loan words in the formation and development of English vocabulary is dealt with in the history of the language. It is there that the historical circumstances are discussed under which words borrowed from Latin, from Scandinavian dialects, from Norman and Parisian, French and many other languages, including Russian, were introduced into English. Lexicology, on the other hand, has in this connection tasks of its own, being chiefly concerned with the material and the results of assimilation.
They may belong to the first layer of Latin borrowings, e, g: cheese, street, wall, or wine. Among Scandinavian borrowed words we find such frequent nouns as husband, fellow, gate, root, wing; such verbs as call, die, take, want and adjectives like happy, ill, low, odd and wrong. Completely assimilated French words are extremely numerous and frequent. Suffice it to mention such everyday words as table, chair, face, figure, finish, matter. A considerable number of Latin words borrowed during the revival of learning are at present almost indistinguishable from the rest of the vocabulary. Neither animal nor article differ noticeable from native words.
The relation between the two languages in the district settled by the Danes is a matter of inference rather than exact knowledge. Doubtless the situation was similar to that observable in numerous parts of the world today where people speaking different languages arc found living side by side in the same region. While in some places the Scandi-navians gave up their language early1 there were certainly com-munities in which Danish or Norse remained for some time the usual language. Up until the time of the Norman Conquest the Scandinavian language in England was constantly being renewed by the steady stream of trade and conquest. In some parts of Scotland Norse was still spoken as late as the seventeen century. In other districts in which the prevailing speech was English there were doubtless many of the newcomers who continued to speak their own language at least as late as 1100 and a considerable number who were to a greater or lesser degree bilingual. The last-named circumstance is rendered more likely by the frequent intermarriage between the two races and by the similarity between the two tongues. The Anglican dialect resembled the language of the Northman in a number of par-ticulars in which West Saxon showed divergence. The two may even have been mutually intelligible to a limited extent. Con temporary statements on the subject are conflicting, and it is difficult to arrive at a conviction. But wherever the truth lies in this debatable question, there can be no doubt that the basis existed for an extensive interaction of the two languages upon each other, and this conclusion is amply borne out by the large number of Scandinavian elements subsequently found in English.
The Tests of Borrowed Words. The similarity between Old English and the language of the Scandinavian invaders makes it at times very difficult to decide whether a given word in Modern English is a native or a borrowed word. Many of the commoner words of the two languages were identical, and if we had no Old English literature from the period before the Danish invasions, we should be unable to say that many words were not of Scandinavian origin. In certain cases, however, we have very reliable criteria by which we can recognize a borrowed word. These tests are not such as the layman can generally apply, although occasionally they are sufficiently simple. The most reliable depend upon differences in the development of certain sounds in the North Teutonic and West Teutonic areas. One of the simplest to recognize is the development of the sound sk. In Old English this was early palatalized tojh (written sc), except possibly in the combination scr, whereas in the Scandinavian countries it retained its hard sk sound. Consequently, while native words like ship, shall, fish have sh in Modern English, words borrowed from the Scandinavians are generally still pro-nounced with sk: sky, skin, skill, scrape, scrub, bask, whisk. The O.E. ycyrlc has become shirt, while the corresponding O.N. form skyrla gives us skirt. In the same way the retention of the hard pronunciation of k and g in such words as kid, dike1 (cf. ditch) get, give, gild, egg, is an indication of Scandinavian origin. Oc-casionally, though not very often, the vowel of a word gives clear proof of borrowing. For example, the Teutonic diphthong ai became в in Old English (and has become ц in modern English), but became ei or e in Old Scandinavian. Thus aye, nay (beside no from the native word), hale (cf. the English form (w)lwle), reindeer, swain are borrowed words, and many more examples can be found in Middle English and in the modern dialects. Thus there existed in Middle English the forms geit, gait, which are from Scandinavian, beside gat, gцt from the O.E. word. The native word has survived in Modern English goat. In the same way the Scandinavian word for loathsome existed in Middle Eng-lish as leip, laif) beside Id}), loft. Such tests as these, based on sound-developments in the two languages are the most reliable means of distinguishing Scandinavian from native words. But occasionally meaning gives a fairly reliable test. Thus our word bloom (flower) could come equally well from O.E. blorna or Scandinavian blцm. But the O.E. word meant an "ingot of iron', whereas the Scandinavian word meant 'flower, bloom'. It happens that the Old English word has survived as a term in metallurgy, but it is the Old Norse word that has come clown in ordinary use. Again, if the initial g in gift did not betray the Scandinavian origin of this word, we should be justified in suspecting it from the fact that the cognate O.E. word gift meant the 'price of a wife', and hence in the plural 'marriage,' while the O.N. word had the more general sense of 'gift, present'. The word plow in Old English meant a measure of land, in Scandinavian the agri-cultural implement, which in Old English was called a sulh. When neither the form of a word nor its meaning proves its Scandinavian origin we can never be sure that we have to do with a borrowed word. The fact that an original has not been preserved in Old English is no proof that such an original did not exist. Nevertheless when a word appears in Middle English which cannot be traced to an Old English source but for which an entirely satisfactory original exists in Old Norse, and when that word occurs chiefly in texts written in districts where Danish influence was strong, or when it has survived in dialectal use in these districts today, the probability that we have here a borrowed word is fairly strong. In every case final judgment must rest upon a careful consideration of all the factors involved.
 
Особенности корыстной преступности в отношении иностранных граждан

Особенности корыстной преступности в отношении иностранных граждан
Ученые-юристы выделяют различные категории иностранных граждан и лиц без гражданства, но, по нашему мнению, наиболее приемлемо выделение следующих их категорий: иностранные туристы; учащиеся (иностранцы, прибывшие в страну на учебу, производственную практику, для повышения квалификации); рабочие и специалисты, прибывшие на работу в соответствии с установленными квотами и имеющие разрешение на работу, а также прибывшие из стран, с которыми заключены договоры о безвизовом режиме общения; постоянно проживающие в стране (имеющие постоянную регистрацию), а также лица, прибывшие в страну в качестве нелегальных мигрантов.
Оценивая состояние корыстной преступности в отношении иностранных граждан и лиц без гражданства с 2004 по 2008 г., следует отметить, что за последние 5 лет их число выросло на 18% и в 2008 г. составило 5299, однако максимальное число потерпевших от корыстных преступлений было зафиксировано в 2007 г. - 6332.
Статистические данные ГИАЦ МВД России свидетельствуют, что наибольшее количество иностранных граждан и лиц без гражданства - это в основном выходцы из стран СНГ.
В 2007 г. доля корыстных преступлений, совершенных в отношении граждан стран СНГ, составила 67,3% от всех корыстных преступлений, совершаемых в отношении иностранных граждан и лиц без гражданства. Анализируя статистику, следует признать, что бессменным лидером в списке преступлений корыстной направленности, совершенных в отношении иностранных граждан и лиц без гражданства, являются потерпевшие граждане Украины. Вместе с тем в последние годы наиболее часто жертвами корыстных преступлений становятся граждане Азербайджана, Таджикистана, Узбекистана и Беларуси, а гораздо реже граждане Туркмении и Грузии.
Кроме того, наиболее подвержены риску стать жертвами данного вида преступлений граждане, прибывшие из Китая и стран Балтии.
Преступления корыстной направленности, которые совершаются по отношению к гражданам стран СНГ, преобладают над другими видами преступлений.
За последний год наметилось снижение количества преступлений корыстной направленности, это объясняется тем, что в 2008 г. наблюдалась тенденция к общему снижению преступности, а также активизировалась общая профилактическая работа и работа по воспитанию у населения толерантности по отношению к так называемым трудовым мигрантам.
Анализируя данные ФМС России, можно смело утверждать, что риск стать жертвой корыстного преступления у иностранного гражданина наиболее велик в Москве и в Центральном федеральном округе в целом и наиболее низок в Южном федеральном округе, это напрямую связано с распределением иммиграционных потоков по территории России. Московский регион, например, притягивает около 50% всех мигрантов, въезжающих на территорию нашей страны. Но в то же время Санкт-Петербург, являясь вторым по значимости столичным городом, имеющим территориальную близость к странам ЕС, не имеет высокой степени риска для иностранцев стать жертвой кражи или мошенничества, о чем красноречиво свидетельствуют статистические данные. На наш взгляд, это связано с хорошо организованной работой территориальных органов внутренних дел, а также Комитета по вопросам законности, правопорядка и безопасности и Комиссии по въездному туризму.
Основные факторы, детерминирующие корыстную преступность в отношении иностранных граждан, можно разделить на факторы внешнего и внутреннего воздействия. Факторы внешнего воздействия - это обстоятельства, влияющие на совершение корыстных преступлений в отношении иностранцев, вследствие воздействия общественных условий, в которых пребывает иностранный гражданин на территории государства.
К числу факторов внешнего воздействия следует отнести:
- уровень безработицы;
- низкая заработная плата значительной части населения;
- неспособность и неготовность государственных структур к эффективному контролю экономических процессов, протекающих в различных сферах экономики;
- состояние коррумпированности общества;
- активное подключение средств массовой информации в защиту лиц, виновных в совершении хищений чужого имущества, или же полное игнорирование ими фактов краж и мошенничества в отношении иностранных граждан;
- несовершенство уголовно-правового, а также гражданского, административного законодательства, слабость правовых механизмов и нормативной базы, регулирующей создание и нормальное функционирование конкурентной среды;
- недостаточная разработанность мер профилактики и противодействия правонарушений в отношении иностранных граждан и лиц без гражданства;
- недостатки в работе миграционных и правоохранительных органов;
- наличие экстремистски настроенных групп населения.
Факторами внутреннего воздействия являются обстоятельства субъективного характера. Но субъективного здесь не в смысле единичной личности, а относящегося ко всей совокупности иностранных граждан. Сюда отнесем такие, как:
- незнание традиций, уклада жизни и обычаев страны, в которую они прибыли;
- перенесение иностранными гражданами своих обычаев, образа жизни и правил поведения в условия своего пребывания в Российской Федерации;
- незнание (или слабое знание) языка;
- незнание законов Российской Федерации;
- участие части иностранных граждан в криминальном и полулегальном предпринимательстве, в экспортно- импортных операциях;
- нелегальный и полулегальный статус иностранных граждан, прибывших в Российскую Федерацию в качестве нелегальных мигрантов, в том числе и занимающихся бизнесом, что делает их легким объектом для преступных действий и способствует вовлечению их в теневой бизнес, который в немалой степени находится под контролем российских или же этнических преступных группировок.
Наибольшая подверженность стать жертвами корыстных преступлений, как уже отмечалось выше, имеет место у граждан стран СНГ. На это оказывают влияние:
- причины приезда иностранцев в нашу страну;
- длительность пребывания иностранных граждан на территории нашего государства;
- влияние (или отсутствие влияния) диаспор.
Становление иностранцев жертвами может происходить не только внезапно, вследствие случайного развития событий, но и являться особым процессом виктимизации. Так, например, иностранные граждане, пострадавшие от корыстных преступлений, образуют особую виктимную группу, в силу чего преступления в отношении них являются лишь частью более широкой виктимологической проблематики.
Существенную роль как в криминологическом, так и виктимологическом плане играет нравственно-психологическая атмосфера в обществе, степень его толерантности.
Анализ криминологических особенностей корыстных преступлений совершаемых в отношении иностранных граждан и лиц без гражданства, показывает, что им присуща высокая латентность. Она обусловлена тем, что мы не знаем всех характеристик этих преступлений, не исследованы в полной мере структура и характер корыстной преступности в отношении рассматриваемой категории граждан. Об истинных масштабах преступлений, совершаемых в отношении иностранных граждан, в частности краж и мошенничеств, можем только догадываться, то есть отсутствует достоверная и, как уже сказано, полная, фактологическая информация.
Стоит отметить, что проблема латентной преступности за последние годы достаточно подробно была освещена в трудах различных ученых, но все, что касается иностранных граждан и лиц без гражданства, в целом исследованию не подвергалось или подвергалось ограниченно.
Все рассмотренное выше относительно иностранных граждан и лиц без гражданства является частью большой работы, проводимой различными институтами власти с одной важной целью - предупреждение корыстной преступности.
Для разработки мер профилактической направленности корыстной преступности в отношении иностранных граждан и лиц без гражданства целесообразно проведение исследования потерпевших от преступлений корыстной направленности через призму их виктимности. В этой связи большое значение имеют такие характеристики личности иностранных граждан, как возраст, пол, социальный статус, профессии, а также окружающая среда, конкретная ситуация, в которой оказался потерпевший, и поведение третьих лиц. Сочетание объективных и хотя бы ряда субъективных факторов и их взаимодействие влияют на способность того или иного лица стать потерпевшим от преступления.
Предупреждение корыстной преступности в отношении иностранных граждан и лиц без гражданства достигается комплексом мер предупреждения. Стратегия предупреждения корыстной преступности в отношении иностранных граждан и лиц без гражданства заключается в локализации явлений, образующих причинный комплекс корыстной преступности, объектом которой является собственность иностранных граждан и лиц без гражданства, а также в предотвращении или смягчении последствий действия этих явлений. Достичь этого возможно проведением плановых мероприятий по повышению профилактического воздействия на корыстные преступления в отношении иностранных граждан и лиц без гражданства.
При этом важно учитывать, что повышение уровня привлекательности нашего государства для иностранных граждан, его престиж на международной арене напрямую зависят от улучшения качества профилактики и снижения уровня преступности в отношении иностранцев.
 


17.09.2018 | Адаптация ребенка в детском саду
Исследование особенностей адаптации детей к детскому саду

04.09.2017 | Устранение недостатков судебных решений
Как устраняются недостатки судебных решений на современном этапе развития судебной системы

04.09.2017 | Статья. Профессиональная речь юриста
Что такое речь юриста?

© 2012-2018 Dagdiplom (с)   
Все права защищены. All rights reserved.
Зачем идти к другим, когда есть Мы!
При копировании обратная ссылка обязательна